?

Log in

No account? Create an account

Предыдущая запись | Следующая запись

I


— А это что?

— О-о, нет! — простонал Руфус. — Ну сколько можно говорить, не лезь туда руками… Обожглась? А, ну вот, что я тебе говорил?

Ким всхлипывала, пытаясь сдержать слезы. Палец уже покраснел.

— Эх, ты… Горе луковое…

Руфус положил на земляной пол планшетку, достал из сумочки на поясе мазь от ожогов и пластырь телесного цвета. Ожоги были не редкость в этом секторе, и каждый сотрудник обязан был иметь при себе незамысловатые средства первой медицинской помощи.

Стандартного размера кусочек пластыря был слишком велик для маленького пальчика Ким, и Руфус обмотал его вокруг дважды, не переставая при этом ворчать.

— В следующий раз пусть мама тебя берет с собой… Вот зачем лезть, ну видно же — горячо в котле? Чем думала-то?

Ким жалобно хрюкнула, втягивая пятачком сопли.

— Разбаловали тебя, — сказал Руфус. — Меня вот дед с бабкой оставляли дома на целый день, и ничего — не скучал. Эх вы, младое племя… Все, пошли дальше. Нам с тобой еще сектор обойти надо.

Они пошли по узкому проходу между рядами котлов. Пламя ревело в топках под котлами, зеленовато-желтая жижа кипела и пузырилась, распространяя отвратительный запах тухлых яиц. Потолок высоко над их головами был покрыт копотью вперемежку с сернистыми отложениями. С потолка свисали на проводах несколько десятков тусклых лампочек, забранных непонятно зачем в решетки. Ссыльные молча провожали их взглядами.

— Здесь налево, — сказал Руфус.

Они свернули между котлами и Руфус провел малышку к закопченной железной двери. Сунул в щель карточку, дождался сигнала, затем с лязгом повернул колесо замка и толкнул дверь.

— Заходи, — подтолкнул он Ким в спину. Ким юркнула в темноту и Руфус услышал топоток ее ножек по лестнице.

Сам Руфус не торопился заходить внутрь.

— Ты там поиграй пока, — крикнул он в темноту. — Я сейчас. Только не трогай ничего, ладно? Ким?

Он подождал несколько секунд, но ответа не дождался, и, рассудив, что в смотровой комнате ребенку ничего не грозит, снова запер дверь.

Руфус вернулся в сектор. Котлы были расположены довольно тесно, вдвое чаще, чем полагалось по технике безопасности, но все же между ними оставались проходы метра по два шириной, этого хватало, чтобы безопасно пройти в любой конец зала. Хотя все равно, если попадался бегун, приходилось иной раз здорово повилять между котлов, и чаще всего такая гонка оканчивалась ожогами. Бегуну-то что? Он и так весь в ожогах. А Руфусу приходилось потом намазывать руки, ноги и бока мазью, которая мало того, что на такой жаре не давала особых результатов, так еще и пахла преотвратно.

Но сейчас бегунов видно не было. Вроде бы все в порядке. Конечно сверху, из смотровой видно лучше — может, кто притаился где-то за котлом, а сверху весь сектор просматривается как на ладони — но ведь всегда лучше заранее пройтись и посмотреть, чем потом снова спускаться и бродить между котлами, высматривая бегуна.

Руфус обошел сектор кругом — две с половиной тысячи котлов, двадцать пять или тридцать тысяч ссыльных, шестьдесят градусов у самой поверхности земли — и вернулся к железной двери.

Раньше дверь запиралась огромным амбарным замком, висевшим на цепи. В стене еще сохранились вбитые намертво клинья с железными кольцами на концах, в каждое кольцо запросто проходил кулак. Ключ к замку был тоже огромен и так тяжел, что его приходилось вешать на специальный пояс, потому что если засунуть его в карман штанов, то штаны начинали сползать и их приходилось то и дело подтягивать. К счастью, начальство несколько лет назад соизволило установить на двери электронные замки, открывавшиеся с помощью пластиковых карт. Технологию они, разумеется, сперли наверху. «Кто у нас мог бы додуматься до такого? Дыбы, капканы, железные девы, испанские сапожки, ну, максимум, гильотина — вот и все технические достижения, сделанные нашими инженерами», — горестно подумал Руфус, засовывая карточку в щель.

Ах, да, еще это дурацкое колесо. Магнитному электронному замку они доверяют гораздо меньше, чем массивному металлическому засову, приводимому в движение поворотным механизмом. Ну, предположим, сломается электронный замок. И что тогда? Неужели какому-нибудь бегуну придет в голову искать спасения в смотровой, из которой и выхода-то никакого нет? Да ведь его там еще проще поймать. Ну и пусть бы он бежал в смотровую, скатертью дорожка.

Руфус с усилием провернул колесо, железная чушка весом пудов в пять со скрежетом выползла из паза в базальтовой стене. Руфус отворил дверь и вошел.

На нижней площадке было темно, хоть глаз коли. Опять сгорела лампочка. Надо бы заказать новую. Где-то в столе у него был бланк на получение лампочки. Руфус закрыл дверь и повернул колесо теперь уже с этой стороны двери, закатывая засов на место. На ощупь нашел перила винтовой лестницы и поднялся в смотровую.

В смотровой, как и положено, света не было. Свет в смотровую проникал через огромное, почти во всю стену, двустворчатое окно, обращенное в сектор. Здесь было немного прохладнее благодаря трубам вентиляции, торчавшим из потолка и уходившим куда-то вверх, в более прохладные сектора. У стены стоял колченогий письменный стол, вытесанный из рассохшихся от жары дубовых досок, на единственном трехногом табурете сидела Ким. В ручонке она сжимала карандаш, а перед ней на столе лежал листок бумаги, в котором Руфус признал один из многочисленных бланков, обретавшихся в ящике стола.

— Рисуешь, мышка?

Ким обернулась к нему.

— Папа, я нарисовала тебя. Вот, смотри. Это ты, а это у тебя вилка.

— Вилы.

— Ага, вилы. А это я упала в котел и ты меня вылавливаешь вилками.

Рисование не было сильной стороной Ким. Без ее пояснений Руфусу ни за что не удалось бы понять, что изображено на картине.

— Ты же не ссыльная, мышка, за что тебя сажать в котел?

— Я сама упала. А ты меня достаешь.

— А тебе достаточно света? Может, стол развернем?

— Не-е. Я возьму еще листок? — Ким сунула руку в стол и не глядя достала оттуда еще один бланк — какой первым под руку попался. — Сейчас я нарисую, как ты замазиваешь мне болявки.

— Подожди-ка, мышонок, дай я посмотрю.

Бланк оказался рапортом о беглом ссыльном. Таких в столе до черта.

— Рисуй, детка.

Руфус подошел к окну и внимательно оглядел ровные ряды котлов внизу. Слева направо, один ряд, затем справа налево — второй ряд, и снова, и снова, ряд за рядом. Бегунов видно не было. Котлы исправно кипели, выбрасывая в воздух вонь и гарь. Кстати, неплохо бы протереть окно — на нем уже образовался тонкий слой черной сажи. А ведь он протирал его всего лишь позавчера.

Руфус поднял с пола грязную тряпку, окунул в ведро, стоявшее в углу у окна. Створки окна раскрывались внутрь — иначе и нельзя, снаружи к окну не подберешься, а мыть окно приходилось часто. Он открыл одну створку окна, повозил тряпкой по внешней поверхности стекла, затем открыл вторую и повторил операцию. Вряд ли это можно было назвать мытьем, скорее — размазыванием грязи, но по крайней мере видно стало лучше.

К открытому окну подобралась Ким, опасливо высунула свою черную головку за край и вытянула шею, чтобы было лучше видно. Из окна тянуло жаром и вонью.

— Держись крепко! И не высовывайся так далеко.

— Папа, а отсюда долго падать?

— Долго. Хочешь попробовать?

Ким отскочила от окна. Пробовать ей не хотелось. Она вернулась к столу и вскарабкалась на табурет.

— Хочешь, я нарисую как ты моешь окно?

— Нарисуй. И подпиши, ты ведь у меня умеешь писать?

— Я не очень умею, — призналась Ким, хотя Руфусу и так было это прекрасно известно. — Ты мне поможешь?

— А что тут сложного? Напиши: «Папа моет окно».

— У-у, это длинно.

— Ничего не длинно, всего три словечка. Напиши, будь умницей, мышка.

— Я нарисую сначала.

Руфус закончил мыть окно и водворил створки на место. Н-да, не намного чище, чем было. Наверное, пора бы поменять воду в ведре. Он еще раз окинул взглядом сектор, потом подошел к столу и пристроился с краю, утвердив локти на столешнице.

Ким рисовала, высунув язык и чересчур сильно нажимая на карандаш, отчего линии на листке отражали в большей степени рельеф стола, чем ее фантазии. Кривой четырехугольник, видимо, изображал окно, а лохматый куст с торчащими из него ветками — его самого.

— А тут у тебя в руке тряпочка, — сказала Ким, пририсовывая лохматому кусту черный комок на одной из веток.

— Умница, мышка. А теперь подпиши.

— Подписать?

— Да, подпиши. Напиши «Папа…»

Ким снова высунула язык — на этот раз гораздо дальше, в соответствии со сложностью задачи — и старательно прорисовала строчную «П». Потом отложила карандаш.

— Я устала, я пойду посмотрю в окно, — заявила она.

— Ладно, — согласился Руфус. — Но потом допишешь, хорошо?

Он уселся на освободившийся табурет и вытащил из ящика всю пачку бланков.

— Не то… Не то… А, вот он.

Бланк-заявка на смену лампочки содержала двадцать семь пунктов, включавших дату установки лампочки, дату и точное время выхода из строя, общий срок службы (в часах), показания счетчиков на момент установки и на момент выхода из строя, и еще кучу столь же бесполезных цифр. Руфус привычно заполнил требуемые поля более-менее правдоподобными значениями. Он работал не первый год и прекрасно знал, что никто никогда не читает эти заявки. Однажды, интереса ради, он написал в графе «Среднее количество часов работы (за сутки)» число «25», и ничего. Никто даже не заметил.

Руфус отлично представлял себе, как работает система. Какой-нибудь штабской клерк с волосатыми ушами взглянет на бланк, увидит слова «лампочка» и «сектор 566», шлепнет по бланку штампом и напишет другую бумажку, с требованием выдать 1 (одну) лампочку в сектор 566 (пятьсот шестьдесят шесть) для господина Руфуса Брыкса, под его личную ответственность (инструктаж по технике безопасности вкручивания ламп накаливания проведен, запись в журнале № 5042-28486/3), и передаст эту бумажку в отдел снабжения, а те напишут запрос на склад, а склад пороется в кубышке и отыщет лампочку, и отправит разносчика с накладной в сектор господина Руфуса Брыкса, а в штаб — докладную записку о том, что лампочка выдана. Потом все эти бумажки, исчирканные подписями и заляпанные синими и черными штампами соберутся, наконец, вместе, чтобы осесть в каком-нибудь древнем архивном шкафу и быть сдавленными тысячами и даже, пожалуй, миллионами других, столь же бесполезных бланков.

Руфус ставил внизу листа свою подпись, скромную закорючку, похожую на запятую с ушами, когда Ким сказала:

— Папа, там кто-то гуляет.

Вот дьявол, неужели бегун? И опять в его смену. Он подскочил к окну. И с облегчением выдохнул.

Это был всего лишь Цахес, старый, лысый, больной и вечно кашляющий Цахес. Не частый гость в его секторе. Цахес шел, неторопливо переставляя свои старые ноги и размахивая какими-то бумагами, шел явно к двери в смотровую. Да, собственно, куда еще он мог здесь идти?

— Посиди тут, мышка, я выйду, поговорю с дядей.

Руфус спустился вниз — как раз вовремя, Цахес уже вовсю дергал за шнурок, и было слышно, как наверху заливается колокольчик. Он перестал звонить только тогда, когда дверь открылась перед ним и Руфус сказал:

— Привет. Может, хватит уже названивать? Я уже тут.

— А-а, — прохрипел Цахес, отпуская шнурок. — А-а, кх, кх, молодой Брыкс. Здорово, здорово. Я не буду подниматься, если ты не против.

Руфус и не собирался приглашать Цахеса в смотровую. По инструкции этого не полагалось, да и вообще, нечего старому черту делать в его смотровой.

— Я собственно, кх, вот чего пришел, — сказал Цахес, почесав жиденькую бороденку. — Увольняют меня. Слышал?

— Нет, не слышал. Серьезно? А на твое место кого берут?

— Да какая мне разница! — возмутился Цахес. — Плевать я хотел, кого они там хотят посадить на мое место. Оно мое. Я на нем знаешь сколько?.. С тыща четыреста, кх, кх, восемьдесят седьмого, кх, вот. Это стало быть уже сколько?

— Да уж, много, — уважительно покачал головой Руфус. Признаться, ему было невдомек, что Цахес настолько стар. Ну, триста, ну, может триста пятьдесят… А что кашляет — так поработай-ка в смолокурнях с его, еще и не так закашляешь.

— А эти… Кха-кха-козлы!.. — Цахес указал глазами куда-то вверх. — В общем, я тут петицию составил. Чтоб не увольняли. Подпиши? Весь мой отдел подписал, и большинство из моих секторных подписали.

— Э-э, — сказал Руфус. — Можно мне?..

Он принял бумаги из рук Цахеса и начал читать. Петиция была составлена отменно. Пятьсот с лишком лет, проведенных Цахесом, в значительной степени, за составлениями рапортов и докладных записок, отточили его деловой стиль, если можно так выразиться, до остроты бритвы. Бумага, написанная каллиграфическим почерком, с изящными завитушками и даже какими-то ажурными виньетками в начале и конце текста, содержала множество оборотов типа «незапятнанный послужной список», «высокая моральная устойчивость», «низкий процент побегов» и даже «троекратный победитель межрегиональных соревнований по членовредительству». Руфус почувствовал, как растет его уважение к старому хрычу.

Хм, а вот это интересно. Оказывается, Цахес начинал обычным разносчиком, совсем как Руфус. А прежде, чем стать десятником, сменил добрую дюжину должностей помельче.

— Так ты и черпальщиком поработал, а, Цахес?

— А то, — буркнул Цахес. — Везде я поработал. Кх, кх, кх. Подпишешь?

Руфусу стало жаль его. Отдать пять сотен лет на службу обществу (и ведь не какой-нибудь штабной крысой, а добропорядочным трудягой) — и что получить взамен? Отставку, и в лучшем случае, ничтожную пенсию.

— Перо есть? — спросил он. Цахес протянул ему перо, с кончика которого уже свисала капля чернил. Старик успел обмакнуть его в чернильницу, прицепленную к его поясу.

Последняя страница была сплошь покрыта кое-как накорябанными подписями. Руфус утвердил листок на ровном участке стены и старательно вывел свою подпись, а рядом — полное имя, после чего вернул бумагу Цахесу. Тот помахал бумагой в воздухе, чтобы подсушить чернила, что, впрочем, было совершенно излишним. Чернила на такой жаре высыхали мгновенно.

— Вот спасибо, Руф. Кх, кх. Пойду еще пару секторов обойду. А Сеймур сегодня в смене, ты не знаешь?

Руфус пожал плечами.

— Ну, ты это… Будь здоров, — махнул рукой Цахес.

Он развернулся и заковылял прочь. Руфус несколько секунд смотрел ему вслед, а потом крикнул:

— Цахес!

— А? — обернулся тот.

— Может, зайдете как-нибудь на ужин? — слова эти сорвались у Руфуса с языка, и он тотчас пожалел, что произнес их. На кой черт сдался ему старикашка? Он проклял себя за эту секундную слабость и теперь в душе надеялся, что Цахес ответит отказом.

— Не откажусь, — ответил Цахес. — Может, завтра зайду.

— Ну и отлично, — сказал ему Руфус. — Буду ждать вас у себя.


II


Без пяти семь Руфус запер двери смотровой.

— Постой, мышка, не спеши.

Ким уже не терпелось бежать к воротам, она пританцовывала и подпрыгивала на месте. «Устала сидеть, бедняжка», — подумал Руфус. В следующий раз нужно захватить с собой всех ее куколок, кубики, еще что-нибудь, чтобы ей было, чем заняться. Впрочем, два десятка изрисованных листков — это вовсе не так уж плохо. К большинству рисунков Ким сделала подписи, хоть и нехотя, и кое-как, но все же прогресс был налицо. Прочитав подпись к последнему рисунку — «ПАПА В КАТЛЕ» — Руфус понял, что на сегодня правописания хватит.

— А это я, — со смехом пояснила ему Ким. — Тыкаю в тебя вилой!

Руфус криво улыбнулся ей в ответ.

Сейчас все рисунки были спрятаны у него за пазухой (незачем кому-то видеть изрисованные казенные бланки), а Ким держала в руках его планшетку, в которой лежали рапорт о происшествиях и несколько заполненных бланков.

— Ну вот, — сказал он, подергав для уверенности дверь. — Идем, мышонок.

Руфус взял в одну руку вилы, а другой взял Ким за руку, и они пошли в сторону ворот сектора. Ворота, огромные, обитые железными пластинами и полосами, высотой в четыре человеческих роста, на памяти Руфуса ни разу не открывались. Слева от ворот поблескивало маленькое окошко пропускной, а рядом с окошком — маленькая, едва приметная дверка, тоже окованная железом, но зато с большой медной ручкой.

Руфус постучал кулаком в окно пропускной. За стеклом мелькнул глаз и через несколько секунд щелкнул замок. Дверка отворилась, и они вошли в узенький тесный коридорчик, длиной всего в десяток шагов, заканчивавшийся другой дверью.

Зарешеченное оконце в стене коридора открылось и оттуда высунулся Кики.

— Жаль расстраивать тебя, Руф, — сказал он. — Но только что прислали еще одного. Я звонил тебе в смотровую, но ты, видимо, уже вышел.

Руфус выругался.

— Уже семь-ноль две, Кики, разве нет? Смена Марвина, вот пусть он и сажает его.

Узкую мордочку Кики оттеснила от окошка увесистая, маслянистая рожа Марвина.

— Все так, дружок, но прибыл-то он в твою смену. Тебе и сажать.

— Ах, Марв, так ты уже здесь?.. Надо было догадаться. Марв, ну будь же ты человеком, я сегодня с дочкой…

Вместо ответа Марвин гнусно улыбнулся ему и указал пальцем на дверь, через которую они только что зашли. И захлопнул створки окошка.

Руфус посмотрел на Ким.

— Пойдем, мышка, придется нам еще немного задержаться.

Они снова вышли в сектор.

— Нам туда, — указал он в сторону гостевой комнаты.

Гостевой комнатой в среде сероваров именовалась железная, с толстенными прутьями, клетка, в которую сверху, по железной же трубе, сбрасывали в сектор новоприбывших. Клетка была рассчитана на двадцать или двадцать пять ссыльных, но нынче сектор был переполнен и новенькие были редкостью. Сейчас в клетке сидел, озираясь по сторонам, всего один человек. Заметив приближающихся Руфуса и Ким, он встал и схватился за прутья решетки, всматриваясь в их лица.

— Эй… Где я?

Ссыльный был стар, все его тело было покрыто дряблой морщинистой кожей, за исключением голого черепа — кожа на лысине была гладенькой и блестящей. На левой стороне груди чернели выжженные цифры — тринадцатизначный личный номер. Руфус не стал разговаривать со ссыльным. Тот и сам очень быстро поймет, где находится. Отомкнув дверцу клетки, Руфус кивнул ссыльному:

— Выходи.

— Где я, ради всего святого?

— Быстро, быстро, давай, выходи. Мне некогда.

Ссыльный не двинулся с места. Ну что же, знаем мы, как с этим быть. Руфус быстро шагнул в клетку и воткнул вилы в бок ссыльному. Тот ахнул.

Руфус рывком приподнял его над землей и вытащил из клетки.

— Закрой дверцу, мышонок, — попросил он Ким.

— А ему не больно?

— Не очень, — сказал Руфус. — Просто неприятно, я полагаю.

Они зашагали вдоль котлов — впереди Руфус с поднятыми кверху вилами, на которых стонал и извивался, словно червяк, старикашка, а позади него Ким, задрав голову и разглядывая ссыльного.

— Куда же тебя, — бормотал Руфус, разглядывая гладкие таблички, прикрепленные к стенкам котлов. — Требуют соблюдения норм, а сами… Ну, куда я их распихаю?

Наконец у десятого или двенадцатого котла он остановился и стряхнул ссыльного на землю. Вилами пошарил на дне котла. Ссыльные в котле заволновались, один буркнул:

— А чего к нам-то? Что, некуда что ли больше?

— Цыц! — пригрозил ему вилами Руфус. — Поговори мне еще.

Наконец он зацепил, потянул и вытащил со дна котла пару кованых наручников на длинной цепи.

— Вставай, — сказал он новоприбывшему.

Старик поднялся, держась рукой за бок. Из соседних котлов за ними с интересом наблюдали другие ссыльные.

— Папа, ему больно? — Ким схватила отца за локоть. Она старалась держаться за его спиной — просто на всякий случай. Руфус погладил ее свободной рукой по волосам.

— Все в порядке, мышка. Не бойся.

— Я не боюсь, — прошептала Ким. Она не отрываясь смотрела на ссыльного, пока Руфус застегивал на его руках наручники. Ссыльный со страхом посматривал то на котел, то на Руфуса.

— А теперь смотри, — сказал ей Руфус. — И р-раз!

Он снова подхватил ссыльного на вилы и ловко перекинул его через край котла. Мерзкая буроватая жижа чавкнула и приняла в себя нового постояльца. Через мгновение он вынырнул на поверхность и завопил. Ссыльные заухмылялись, некоторые даже засмеялись.

Руфус не обращал на них внимания. Рукавом он стер с таблички на котле написанную мелом цифру «11».

— Папа, — Ким подергала отца за рукав. — Папа, в котле горячо!

— Да. Не подходи близко, детка, — ответил Руфус, хлопая себя по карманам. Мел нашелся в левом кармане штанов.

— Папа, ему там горячо, — не отставала Ким. — У него болявки будут. Как у меня.

Руфус тщательно вывел на табличке цифру «12» и спрятал мел в карман.

— Он привыкнет, мышка. Все, теперь мы можем пойти домой. Планшетка у тебя?.. Давай, я понесу.

Они наконец попали в пропускную, где он вписал в свой ежедневный рапорт личный номер новоприбывшего и сдал смену Марвину. Как только Марвин ушел, Кики виновато посмотрел на Руфуса и сказал:

— Ты уж извини, Руф. Но ты же знаешь Марвина.

— Да черт с ним.

— Ну, а ты, малышка? Понравилось у папки на работе? — спросил Кики, перегнувшись через стол и улыбаясь Ким.

Ким очень серьезно посмотрела на него и медленно, словно неуверенно, кивнула.


III


Всю дорогу до дома Ким была молчалива и подавлена. Когда после ужина Руфус укладывал ее спать, она наконец спросила:

— Папа… А он уже привык?

— Кто?

— Тот… Дядя.

— Дядя?.. А, ссыльный. Да, наверное. Я думаю, да. Ты за него не волнуйся.

Ким слабо улыбнулась.

— Папа… Расскажешь мне сказку?

— Конечно. Только сначала укройся как следует одеялом.

Ким послушно попыталась натянуть на себя синенькое одеяльце, разукрашенное игрушечными факелами, вязанками дров и смешными крысками.

— Ноги, ноги укрой, — сказал Руфус. Потом пощекотал голую лодыжку дочки повыше копытца. Ким хрюкнула и отдернула ноги, спрятав их под одеяло.

— Давай, ты будешь чудовище, а я буду прятаться? Щекочи меня!

— Нет, сказку, значит сказку.

— Ну, ладно, — согласилась Ким, выпростала руки из-под одеяла и засунула их себе под голову. — Рассказывай.

— Слушай. Итак, жили-были… хм, — Руфус задумался. — Ну, скажем, две сколопендры. Одну звали Ким, а другую…

— Никки, — быстро сказала Ким.

— Хорошо, пусть будет Никки, — согласился Руфус. — И вот пошли они однажды прогуляться по пещерам…

Когда она заснула, Руфус вышел и тихонько притворил за собой дверь.

Лилита лежала лицом к стене и, судя по доносившемуся негромкому храпу, уже спала. Он переоделся в свою синюю в полоску пижаму, аккуратно, насколько это было возможно в полной темноте, повесил одежду на спинку стула и на ощупь начал пробираться к кровати.

Разумеется, под ноги ему попалась какая-то игрушка Ким.

Пытаясь сохранить равновесие, он схватился за угол стола, зацепил стул и неуклюже повалился набок. К счастью, не ушибся.

— Ч-черт, — ругнулся он. Поднял с пола игрушку — это оказалась кукла — и положил на стол. Когда он забрался под одеяло, жена буркнула ему:

— Не лезь, ты холодный.

— Прости, милая.

— Прости, прости!.. Только и слышу от тебя твои «прости». Только уснешь…

— Ну, не шуми, дорогая, ребенка разбудишь.

— А что «не шуми»? Как сам брякаться на пол, словно боров с ветки дуба, так ничего, а я, значит, «не шуми»!

Руфус промолчал. Лилита умела завестись на ровном месте, не стоило еще подливать масла в огонь. Потом ему вспомнилось еще кое-что.

— Лили…

— Ну чего тебе еще?

— Я Цахеса позвал. В гости.

— Кого?

— Цахеса. Ну, старого Цахеса Кляйна, знаешь? Десятник из смолокурен. Его увольняют.

— Не знаю. И что?

— Он придет к ужину завтра.

Лилита молчала.

— Ты же не против? Лили?

— Ну, пригласил, так пригласил, — проворчала жена. — Значит, ты и готовь. А если ты собираешься с ним жрать шнапс и орать похабные песни, то можешь прямо сейчас собирать свой чемодан и убираться жить к этому своему Цахесу.

— Ну, милая, — Руфус примирительно обнял жену за плечи. — Сколько можно вспоминать…

— Я же сказала, не лезь! Руки холодные! — рявкнула Лилита.

— Извини.

Некоторое время Руфус лежал, глядя в потолок. Потом он уснул.

Ему показалось, что он едва успел закрыть глаза, как кто-то потрогал его за плечо.

— Папа!

— М-м?

— Папа!

Руфус пожевал губами. Разлепил глаза.

— Папа! Мне страшно.

— Что такое… м-м… детка? Что случилось?

— Мне сон приснился.

— Сон? Плохой сон?..

Сейчас до него дошло, что Ким стоит босиком рядом с его кроватью. Он сел.

— Так, мышка, давай-ка пойдем тебя уложим.

— Не-ет, папа! Можно я с вами?

Руфус оглянулся и посмотрел на жену. Лилита спала, отвернувшись к стенке и похрапывая.

— Ладно, залазь. Только тихонько, маму не разбуди.

Ким залезла и начала крутиться под одеялом, устраиваясь поудобнее.

— Папа!

— Ну что?

— Мне приснился тот дяденька.

Похоже, решил Руфус, ребенок слишком перевозбудился днем. И все из-за этого ссыльного. Хотя нет, пожалуй, виноват во всем Марвин. Ну что ему стоило принять ссыльного самому? Да он же от таких вещей удовольствие получает. Просто этот чертов козел еще и ленив, как… как… Ну, как самый распоследний лентяй.

— Спи, мышонок, все хорошо. Его тут нет.

— Папа, а за что его в котел?

— За что сослали, ты хочешь сказать?

— Да.

— Ну… Он плохой. Он делал разные плохие вещи.

— А какие?

— Э-э… Я не знаю, мышонок. Давай спать?

— А откуда ты тогда знаешь, что он плохой?

— Его судили и признали виновным. А я просто… Ну, в общем, это его наказание.

— Он делал кому-то больно?

— Может быть. Я не знаю… Наверное, да. Мышка, давай спать, уже поздно.

Ким замолчала. Руфус закрыл глаза и уже начал было снова засыпать, когда услышал мокрый всхлип. Потом еще один.

— Что такое, мышка?

Ким вдруг разревелась, уткнувшись личиком в его пижаму, плечики ее ходили вверх и вниз, а худенькой ручонкой она вцепилась ему в рукав.

— Тс-тс-тс! Что ты?.. Мышонок, ну что такое? Что случилось? Опять приснилось что-то?..

Он погладил ее по черным волосам, но Ким не успокаивалась.

— Я… Не хочу… — прорыдала она, но слезы заглушили остальную часть фразы.

— Тс-с… Мышка, ты ведь маму сейчас разбудишь! Не плачь, моя хорошая.

Лилита перестала храпеть и пошевелилась. Вывернув шею, она посмотрела в их сторону.

— Что?..

— Спи, спи. Ким приснился кошмар.

Лилита не без труда развернула свое грузное тело и движением профессиональной матери прижала к себе дочь. Ким сразу поутихла, слезы перестали литься из ее глаз, уступив место хлюпанью и шмыганью носом. Руфус даже позавидовал. Он ладил с дочерью, но успокоить ее так быстро и без усилий ему никогда бы не удалось.

— Что случилось, детка? — спросила довольно строго Лилита.

— Я не хочу, чтобы папу… наказывали… в котле, — прохлюпала Ким.

— Что ты, мышонок, — сказал Руфус. — Папу не накажут. Я ведь не делаю ничего плохого, за что же меня наказывать?

Ким издала еще серию всхлипов.

— Дяденьку наказали!

— Ну, так ведь то ссыльный, он виновен…

— А ты тоже делаешь больно! Вилой! И в котле им больно!

Руфус заморгал.

— Вот что, детка, — взяла разговор в свои руки Лилита. — Я тебе обещаю, что никто твоего папу не накажет. Мы его в обиду не дадим, так ведь? А если он нахулиганит, мы его сами по попе нашлепаем.

Ким издала звук — что-то среднее между всхлипом и хихиканьем.

— По попе!

— Да, нашлепаем сами, никому не дадим. А теперь давай спать.

Она принялась гладить Ким по голове, спела ей вполголоса какую-то песенку, и в конце концов Ким уснула.

Рукав отцовской пижамы она так и не выпустила из крепко сжатого кулачка.




Окончание рассказа по техническим причинам пришлось опубликовать в другом посте.

Читать дальше.

promo alex_aka_jj august 26, 2009 13:36 7
Buy for 300 tokens
Друзья! В этом блоге за 7 лет его существования опубликовано больше 300 авторских рассказов и других текстов. Чтобы вам было удобнее их находить и читать, я составил это содержание. Мой блог — некоммерческий. Это значит, что я пишу тексты на чистом энтузиазме и не занимаюсь ни заказными…

Профиль

one bearded man
alex_aka_jj
Алексей Березин

Последний месяц

Ноябрь 2017
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  




Поддержать автора

Поддержать автора


Рекомендую!


Дарья Корж - Тайна Шоколдуньи
Дарья Корж – Тайна Шоколдуньи
Купить на ОЗОНе
Купить на Лабиринте

Максим Малявин. Укол повелителю галактики, или Психиатрический анамнез
Максим Малявин. Укол повелителю галактики, или Психиатрический анамнез
Купить на ОЗОНе
Купить на Лабиринте

Елена Кубышева - Зоки и Бада. Большая книга для рисования
Елена Кубышева - Зоки и Бада. Большая книга для рисования


Ссылки

Слон в колесе VKontakte

Слон в колесе в Google+

Twitter Слон в колесе


Слон в Instagram
Instagram


Locations of visitors to this page

Laugh, and the world laughs with you. Weep, and you weep alone.
(Ella Wilcox)

Разработано LiveJournal.com